Поиск по сайту

«Я считаю, что Сеть МПД является одним из немногих источников достоверной информации о состоянии прав человека и о правозащитном движении в России и СНГ».
Эдмон Марукян, Армения, 2004

Аналитика и интервью

31.03.2016
 «Рома и война. Ромские жители Восточной Украины, пострадавшие от войны: беженцы, переселенцы, жертвы насилия».
11.12.2015

Как это часто (вернее сказать, всегда) бывает с утопиями, едва приняв осязаемую форму, она обрекла себя на потерю смысла. Из своего рода манифеста человечества, отрезвлённого Второй Мировой, права человека превратились в инструмент силы. Начинаясь как благородные идеи, они превратились в набор догм, которыми успешно жонглируют касты «посвящённых» - юристы, дипломаты, политическая элита.
28.09.2015
29 сентября Кирсановский районный суд рассмотрит ходатайство о замене наказания экоузника Евгения Витишко штрафом. Перед судом Женю навестили в колонии и немного поговорили обо всём. Одинаковые двухэтажные здания из серого кирпича, два ряда забора с колючей проволокой, советский щит с фотографиями сытых коров и зрелой пшеницы, с надписью “Тебе, Родина, наш труд и вдохновенье!” - так выглядит колония-поселение №2 в посёлке Садовом Кирсановского района. Сотрудники узнают издалека и сами спрашивают: “Вы к Витишко?”.

ГРАЖДАНСКИЕ НОВОСТИ

24.05.2016
Проведите акцию солидарности в своем городе с 26 мая по 4 июня! Олег Сенцов, Александр Кольченко, Геннадий Афанасьев и Алексей Чирний уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о “терроризме”. Мы считаем необходимым проявить солидарность с людьми, которые подверглись преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму.
31.03.2016
Поддержите кампанию АДЦ «Мемориал» "Солидарность с ромскими жителями Донбасса".
23.12.2015
 Европейский суд по правам человека вынес решение по жалобе Ирины Лыковой в интересах ее единственного сына. 24-летний Сергей Лыков погиб в сентябре 2009 года после того, как «добровольно», подписав признание в преступлении, «выпал» из окна пятого этажа воронежского отдела милиции. Европейский суд признал Россию виновной в нарушении статей Европейской Конвенции: право на жизнь, на запрет пыток, на эффективное расследование, на свободу и безопасность (ст. 2, 3, 5 ЕКПЧ).

НАША КНОПКА

Молодежное Правозащитное Движение

Интервью с членом Общественного совета МПД

Андрей Юрьевич Юров
Почетный президент МПД, Секретарь Общественного Совета


Анастасия Никитина: Какие вызовы, по-твоему, стоят перед правозащитным движением в настоящее время в мире в целом, на постсоветском пространстве и внутри страны.

Андрей Юров: Если говорить о вызовах, которые есть сейчас, мне кажется, что можно выделить три уровня. Первое – это некие глобальные вызовы, в первую очередь, интеллектуальные, которые стоят перед человечеством в целом. Второе – кризис механизмов. Третье –  кризис моделей поведения.

АН: Что такое глобальные вызовы, которые стоят перед человечеством?

АЮ: Во-первых, есть то, что мы, собственно, называем глобальными проблемами (причем почти все эти глобальные проблемы порождены самим человечеством). И сейчас мы сталкиваемся с теми глобальными проблемами, которые как раз являются следствием того пути, который выбрало человечество. Я имею ввиду экологические проблемы, техногенные, перепроизводство оружия и многие другие. И человечество просто не готово решать проблемы такого масштаба.

Во-вторых, одной из самых главных проблем для меня является кризис гуманизма, это, прежде всего, деинтеллектуализация. Интеллектуальность, особенно гуманитарная интеллектуальность, сейчас стала совершенно маргинальной, мы столкнулись с кризисом интеллектуальности, который даже не предполагался еще в 50-е годы XX века. Ценности гуманизма для многих обществ являются неприемлемыми, и едва ли могут могут считаться универсальными...

В третьих, я бы сказал, это провал самой идеи универсализма. Гуманизм был связан с  глобальным межнациональным (или даже межпланетным видением). Но сейчас принадлежность к национальным или религиозным группам для многих играет гораздо более важную роль, чем гуманитарное мышление, что было очень популярно в конце 20-го века. Гуманизм провалился по всем статьям.

Мы сформировали общество потребителей, в котором даже права человека воспринимаются прежде всего с этой точки зрения, не как ценность, не как важная модель для человечества, которую нужно реализовывать и отстоять. Права человека  воспринимаются большинством как элемент общества потребления: у нас есть право пить сок, у нас есть право гулять, у нас есть право пить и еще у нас есть право на свободу ассоциаций. Поэтому совершенно естественно, например, для любого молодого человека при перечислении прав он сразу начнет перечислять то, что для правозащитника покажется чудовищным. Это нормально, потому что общество сформировало и собственное понимание прав человека.

И мне кажется, что именно отсюда вытекает кризис механизмов – в первую очередь, международных правозащитных и гражданских – их существование все чаще оказывается под вопросом. Все чаще те механизмы, которые есть у нас — не срабатывают, оказываются неэффективными, и люди постепенно теряют уверенность в том, что изменения вообще возможно. Сейчас все чаще в обществе бытует представление, что кто-нибудь займется решением всех существующих глобальных проблем...

Мне кажется, что вызовы правам человека – это наиболее серьезные вызовы, с которыми вообще столкнулось человечество. Не больше и не меньше. Это вызов не только всей правозащитной доктрине, которая долгое время формировалась как некая гуманистическая, гражданская религия. И сейчас именно эта доктрина испытает и в России, и во всем мире тяжелейший кризис.

Итак, я упомянул уже два момента: тотальную деинтеллектуализацию, крушение просвещенческой модели, модели гуманизма, которая не пригодна более для всего человечества. И третье – это интеллектуальная/духовная деглобализация.

То есть то течение, которое мы в широком смысле называем «гуманизмом» все-таки предлагал некую всемирность, возможность существования универсальных, общечеловеческих ценностей,  а сейчас большой мир, в который мы уже успели поверить, опять начинает делиться на самые маленькие государства, в том числе -  государства в рамках одного города. При чем это же происходит на уровне мышления – это интеллектуальная модель — якобы создание своей «системы ценностей» и закрытость от других.

Все эти вызовы связаны один с других неразрывно. Сложившиеся механизмы – это отражение сложившихся международных структур, например — системы защиты прав человека ООН или работы крупной международной гражданской организации.

Модели – имеются в виду модели поведения отдельных людей и групп. Т.е это не структуры, это – то, как они себя ведут, вне зависимости от структуры.
Европейская конвенция, международные гражданские трибуналы — все это сложившиеся международные механизмы. Например, Международную амнистию тоже можно рассмотреть как механизм, даже как модель поведения. Это совершенно особый тип правозащитной организации, которая может порождать новые механизмы, такие как массовые срочные письма. И когда такие организации как Амнистия становятся устойчивыми моделями работы — их уже можно считать сложившимися институтами.

Итак, обобщая все сказанное выше, я считаю, что созданные нами глобальные проблемы вызвали кризис механизмов и моделей поведения. Больше нет институтов, которые бы создавали интеллектуальное напряжение и привлекательность гуманизма. И многие существующие правозащитные организации, и российские, и международные почти не в состоянии развивать правозащитную стратегию, будучи слишком сильно замкнутыми на обслуживании клиентов, или на реагировании на все возрастающие локальные вызовы.

И хотя есть еще пока некие глобальные механизмы и институты, такие как ООН и Совет Европы, но необходим второй уровень институтов — тех, кто готов будет формировать собственную повестку, собственные интеллектуальные модели и системы механизмов, и затем продвигать их уже среди институтов «первого уровня».

АН: Каким ты видишь правозащитное движение и его развитие в ближайшие 15 лет идеологически, в структурном плане (как оно будет оформлено организационно) и методологически (какие методы оно будет использовать)?

АЮ: Мне кажется, что вокруг непосредственно правозащитного движения в ближайшие годы будет формироваться некое общее «гуманистическое» движение. И мне кажется, что собственное правозащитное движение распадется на «классических правозащитников» и тех, кто будет заниматься различными социальными действиями. Одни будут создавать универсальные правила игры и всячески их достраивать, мониторить нарушения этих правил т.д.. А другие в этот момент будут говорить: у нас тут десятки миллионов людей умирают, нам надо им помочь, давайте, мол, делиться. Судя по тому, как все развивается, третьей альтернативы я не вижу, и это пугает.

Сейчас складывается ощущение, что ни с помощью права, ни с помощью конкретной помощи людям почти ничего нельзя изменить. И в будущем, мне кажется, останутся два главных ядра правозащиты: правовое поле — универсальное с работой над механизмами, их усовершенствованием, и социальные проблемы. Будут вот эти два кристаллических ядра, и, возможно, возникнет зачаток, очень слабенький, некоего гуманистического движения, которое не  будет сильно связано ни с первым, ни со вторым, но попытается интегрировать оба подхода, станет таким «мостиком в будущее». И мне кажется, что такое «гуманистическое» движение, очень возможно, будет исходить не из недр правозащитного движения, а из недр каких-нибудь других социальных движений разных, и, может быть, не движений вовсе.

Эта тенденция — своего рода глобализация, которая сохранится и в будущем: создание сетей, глобальных платформ по разным темам — это поле для развития тех НПО, которые уже сложились и работают. А новые группы и инициативы, в том числе молодежные, мне кажется, будут возникать вокруг конкретных случаев, каких-то проблем, ситуаций, событий. Но они буду неустойчивыми, будут держаться благодаря только информационным взаимодействиям, социальным сетям и т.д.  и не будут стремиться к дальнейшему само-развитию, из разряда:  решили проблему – пошли дальше.

На мой взгляд, членские организации, как массовое явление, распадутся. Но миллионы людей будут являться подписчиками – будет другой уровень вовлеченности. Возможно, именно поэтому, появится много членских организаций по типу ордена. Мне кажется, возникнет организация, что-то по типу «правозащитного ротари» – то, что я называю правозащитным интернационалом. Организация, которая ставит своей целью максимальную защиту своих членов, в том числе, физически. Сейчас угрозы для правозащитников постоянно нарастают, и организация такого типа может оказаться очень востребованной, чтобы спрятать, просо вот дать убежище, причем именно своему собрату. То есть могут начать возникать членские организации с очень закрытой структурой...

И еще я думаю, что должна возникнуть международная организация по аналогу Красного Креста: например, Синий Крест – транснациональная, с квази-государственным статусом, с возможностью быстрого посещения мест конфликтов, обеспечения гуманитарного присутствия или физической защиты активистов, именно с точки зрения прав человека.

Сейчас правозащитники не принимают участия в разрешении многих конфликтов не потому, что не могут и не хотят, а потому, что у них нет возможности физического присутствия: они просто физически не могут попасть на территорию некоторых стран или регионов, из-за проблем с визами, списков «экстремистов», запрета на въезд и т.д. В этом смысле суверенитет государств слишком сильно ограничивает возможности международного правозащитного движения, и это не может не повлечь отдельной реакции.

Что касается методов, я боюсь, что сейчас в отношении методов не возникнет ничего нового. Понятно, что будут использоваться новые информационные технологии. Но мы же не считаем считать массовую  e-mail рассылку или петиционные кампании в Интернете серьезно отличающимися от почтовых открыток или сбора подписей. Это всего лишь  использование новых технологий, новых инструментов, но глобально методы остаются совершенно «классическими»: сбор подписей, демонстрации, правовые методы, общественное давление, информационная экспертная деятельность. Мне кажется, что если не произойдет вот того самого гуманитарного скачка, то не возникнет и новых методов. Потому что работать со старыми институциями и, в каком-то смысле, со старыми структурами невозможно, они таковы, что их невозможно «пробить» или изменить даже новыми методами, должно измениться гораздо большее — сам подход гражданского общества к своей роли и методам изменения мира.

АН: Считаешь ли ты что сейчас можно говорить о смене поколений? Сформировалось ли новое поколение правозащитников? Если да, то что их отличает от прежнего поколения: в сфере ценностей и идеологии, по социальному статусу (кто они как люди), в организационной сфере и сфере практик.

АЮ: Я бы, честно говоря, ответил бы что нет, не сформировалось. Хотя, несомненно, есть  не всегда явные,  приблизительные отличия в социальном статусе, если говорить не о постсоветском, а о пост-социалистическом пространстве (в смысле пространства советской Европы).

Правозащитное движение тогда еще Советского Союза формировалось в интеллигентской среде, а сейчас интеллигенции нет вообще. Тогда это был более-менее определенный статус, прежде всего, статус  творческой интеллигенции. Но сейчас этот статус очень сильно размыт, и, например, по уровню доходов сказать что вот эти люди относятся к какой-то определенной социальной группе,  практически невозможно. Действительно произошло смешение, в том числе всех социальных структур. Есть отличия между тем, что можно было назвать правозащитным движением тогда и сейчас.

Сегодня  количество студентов превышает количество выпускников школы, но означает ли это, что все стали интеллигенцией и интеллектуалами? Или по умолчанию «да», или теперь должен быть другой стандарт? Теперь для того, чтобы считаться интеллектуалом – не достаточно иметь купленный диплом, и наличие высшего образования означает вовсе не то, что было двадцать лет назад. То есть сейчас у правозащитного движения и интеллигенции в целом абсолютно другая социальная принадлежность. Но при этом в организационной сфере и практике скорее есть отличия связанные с «молодым задором», чем с кардинально иным подходом к правозащите.

Опять же, возвращаясь к предыдущим вопросам, использование новых технологий – это не есть новая практика. И именно в сфере ценностей и идеологии – нет никаких изменений,  не было предложено новых идей, но в то же время и не было заявлено, что правозащитное движение придерживается каких-либо конкретных ценностей. Т.е. в этом смысле, молодое поколение следует за всеми старыми трендами, которые сформировались в предыдущем поколении. Сейчас нового поколения нет, и, более того, я не вижу никаких посылов для формирования этого поколения.

Гораздо более глобальная проблема -  среди молодых людей абсолютно не видно никакого желания и потребности в размышлениях и интеллектуальной дискуссии. Молодые люди чаще находят себе собеседников среди людей, которые старше на 1-2 поколения, чем среди сверстников. Так сейчас происходит.

АН: А как например, насчет молодых людей в Европе, которые сейчас очень активно обсуждают болонский процесс?

АЮ: Все эти обсуждения, с моей точки зрения, проходят только в контексте технологий, без обсуждения ценностей. Никто, например, не говорит о вообще кризисе высшего образования как производственной фабрики. Так вообще вопрос не ставится.

АН: ну вот есть эти всякие уличные университеты, ну и т.д., я вот иногда смотрю темы, которые они поднимают. Мне кажется есть такие дискуссии. Просто мы в них не участвуем, потому что это в Европе происходит. У нас точно все стало очень прикладным.

АЮ: Все-таки, мне кажется, это единичные явления,которые не могут считаться настоящей интеллектуальной дискуссией внутри поколения. Это ведь происходит в виде выступления, это актерство, а не дискуссия интеллектуалов, не дискуссия на уровне текстов.

Например, я не видел ни одной молодежной организации, ни российской, ни европейской, которая, например, сделала бы какой-нибудь манифест анти-болонского процесса. В стиле, скажем, Умберто Эко или Ортеги-и-Гассета, были предложены ряд очень важных идеологем, над которыми можно размышлять, не выбегать с ними сразу на улицы, а подумать.

Поколение не обсуждает даже болонский процесс. Оно обсуждает, например, коммерциализацию высшего образования. Но вопрос же не в том, что оно становится абсолютно коммерческим. Говорится, что хорошо бы, чтобы образование стало ширпотребом, но доступным для всех. Вот об этом речь, да? Т.е. Обсуждается только социальный аспект.

Считается, что очень плохо, что теперь образование может быть доступно только для богатых. А для бедных - нет. Скажем так, теперь, сделанные на конвейере форды будут доступны только для богатых. А для бедных сделанных на конвейере фордов нет.
Но мы не хотим вообще никаких фордов, сделанных на конвейере. Не хотим вообще об этом разговаривать. Но так вопрос никто не ставит...

Фактически, мы обсуждаем не проблему того, как по-другому осмыслить поиск мудрости и вообще воспитание. А лишь проблему того, как уравнять социальные права, пусть у нас буду плохие университеты, но зато доступные для всех.