Поиск по сайту

«МПД – это, конечно, люди. Тут можно найти огромное количество живых людей из разных городов, стран. Все мы говорим на разных языках, у нас разная культура, мы слушаем разную музыку и часто относим себя к совершенно разным субкультурам и политическим взглядам. И вот мы, все такие разношерстные и цветастые, каким-то волшебным образом уживаемся вместе, работаем, понимаем друг друга с полуслова, и больше – живем и любим. Вот эта штука, «феномен МПД», меня больше всего и поражает».
Сергей Федулов, Россия, 2005

Аналитика и интервью

31.03.2016
 «Рома и война. Ромские жители Восточной Украины, пострадавшие от войны: беженцы, переселенцы, жертвы насилия».
11.12.2015

Как это часто (вернее сказать, всегда) бывает с утопиями, едва приняв осязаемую форму, она обрекла себя на потерю смысла. Из своего рода манифеста человечества, отрезвлённого Второй Мировой, права человека превратились в инструмент силы. Начинаясь как благородные идеи, они превратились в набор догм, которыми успешно жонглируют касты «посвящённых» - юристы, дипломаты, политическая элита.
28.09.2015
29 сентября Кирсановский районный суд рассмотрит ходатайство о замене наказания экоузника Евгения Витишко штрафом. Перед судом Женю навестили в колонии и немного поговорили обо всём. Одинаковые двухэтажные здания из серого кирпича, два ряда забора с колючей проволокой, советский щит с фотографиями сытых коров и зрелой пшеницы, с надписью “Тебе, Родина, наш труд и вдохновенье!” - так выглядит колония-поселение №2 в посёлке Садовом Кирсановского района. Сотрудники узнают издалека и сами спрашивают: “Вы к Витишко?”.

ГРАЖДАНСКИЕ НОВОСТИ

24.05.2016
Проведите акцию солидарности в своем городе с 26 мая по 4 июня! Олег Сенцов, Александр Кольченко, Геннадий Афанасьев и Алексей Чирний уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о “терроризме”. Мы считаем необходимым проявить солидарность с людьми, которые подверглись преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму.
31.03.2016
Поддержите кампанию АДЦ «Мемориал» "Солидарность с ромскими жителями Донбасса".
23.12.2015
 Европейский суд по правам человека вынес решение по жалобе Ирины Лыковой в интересах ее единственного сына. 24-летний Сергей Лыков погиб в сентябре 2009 года после того, как «добровольно», подписав признание в преступлении, «выпал» из окна пятого этажа воронежского отдела милиции. Европейский суд признал Россию виновной в нарушении статей Европейской Конвенции: право на жизнь, на запрет пыток, на эффективное расследование, на свободу и безопасность (ст. 2, 3, 5 ЕКПЧ).

НАША КНОПКА

Молодежное Правозащитное Движение

Интервью с членом Общественного совета МПД

ЕВГЕНИЙ ЕФИМОВИЧ ЗАХАРОВ
председатель Харьковской Правозащитной Группы, член Правления Международного общества «Мемориал»


«НЫНЕШНИЕ ПРАВОЗАЩИТНИКИ — ТОЖЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, ТОЛЬКО НЕМНОЖКО ДРУГАЯ»

20 июля 2008, Киев

Анастасия Никитина: Евгений Ефимович, какие вызовы стоят перед правозащитным движением в России, на постсоветском пространстве и — в глобальном масштабе — в мире?

Евгений Захаров: Я полагаю, что одним из основных вызовов является сильное падение ценности прав человека в массовом сознании. В период перестройки люди надеялись на исчезновение нарушений прав человека, на свободу, на утверждение либеральных ценностей, на лучшую жизнь. Но либеральные ценности не принесли желаемых улучшений в России.

Если выйти на улицу и спросить любого, что такое права человека, он скажет: «А они есть?». Люди забыли, или же вовсе не знали: права человека — это иммунная система общественного организма, и она могла бы защитить людей, если бы они уделяли ей внимание. Это касается как России, так и многих других постсоветских стран, где ситуация с правами человека в последнее время заметно ухудшилась. Ценность свободы, к сожалению, не оказалась для людей важнее, чем стабильность, порядок, защищённость, достаток. Права человека как ценность терпят определённый кризис во всём мире, прежде всего, потому, что терроризм испугал людей, и они согласны отдавать свою свободу в обмен на бóльшую защищённость. Они соглашаются на то, что ущемляется их приватность, на то, что спецслужбы борются с терроризмом за счёт нарушения прав человека.

Ещё одна угроза исходит от собственников и создателей новых технологий, несущих большую угрозу праву на приватность, например, использование баз биометрических данных.

Анастасия Никитина: Какой должна быть реакция правозащитного движения на эти вызовы? Какие ценности сейчас имеет смысл продвигать в идеологическом, в структурном и в методологическом плане (если мы хотим достичь изменений в ближайшие годы)?

Евгений Захаров: Я не думаю, что правозащитники должны как-то менять свою идеологию и отношение к проблемам, существующим в связи с потерей авторитета в глазах большинства людей идеи прав человека. Всё равно они должны заниматься своим делом, а именно — защищать людей от организованного насилия, совершаемого государством. Они должны указывать на бездеятельность государства в отношении реализации прав человека в случаях, когда оно имеет такие обязанности. Эти задачи остались прежними.

Надо было бы изменить вот что: правозащитникам надо использовать новые формы работы, искать новый язык, на котором они разговаривают и объясняют свои идеи и аргументы не правозащитникам. Нужно снимать фильмы — документальные, репортажи, видеорепортажи — о правах человека. Можно и нужно делать плакаты, посвящённые правам человека,  конкурсы на лучшую карикатуру о правах человека. У нас есть опыт проведения фестиваля «Музыка толерантности», где выступали музыкальные группы разных рас, разных этнических меньшинств, разных народов, на разных языках. Когда группы, в состав которых входят араб и израильтянин, чернокожий и еврей, играют вместе, выступают в самых разных аудиториях, это живой пример толерантности, того, как люди могут научиться не только сосуществовать, но и вместе работать, вместе творить. По-моему, это убеждает лучше, чем умные книги, статьи, заявления и так далее.

Но всё равно по-прежнему остаётся старый вопрос об эффективности совместной работы правозащитных организаций в одной стране и в разных странах.

Безусловно, что ещё очень важно, нужно быть более профессиональными, нужно больше знать, больше учиться. Сфера прав человека широкая, и невозможно быть  специалистом по разным правам. Можно ли одинаково хорошо разбираться в проблемах, скажем, пыток и  права на труд? Конечно, было бы желательно, чтобы были универсалы, которые на приличном уровне знают весь спектр прав, но, тем не менее, чтобы получать результат, надо, чтобы правозащитная организация, выбрав какое-то одно из ключевых прав, занималось только им, но постоянно и всё время. Вела мониторинг судебной и административной практики, касающейся этого права, знала хорошо законодательство и как оно меняется. Если это право первого поколения, хорошо знала судебную практику Европейского суда по соответствующей статье Европейской Конвенции и решения Комитета по правам человека и других квазисудебных органов, если они были. Знала законодательство других стран, касающееся этого права. И только охватив весь  комплекс информации, ведя постоянное наблюдение за реализацией этого права в своей стране и в соседних, можно рассчитывать на то, что организация будет в состоянии предлагать  государству рекомендации для улучшения ситуации с этим правом. Готовить законопроекты, лоббировать их, убеждать, приводить хорошие аргументы. Ну, и, конечно, защищать это право, когда оно нарушается, с тем чтобы или нарушение были снято, или, если это невозможно, хотя бы минимизирован ущерб от его совершения.

Анастасия Никитина: И Вы думаете, что сейчас есть тенденция к такой профессионализации?

Евгений Захаров: Думаю, есть. Я считаю, что без этого просто не будет успешной работы. Организация, которая занимается, скажем, образовательными проектами в области прав человека, но при этом не занимается защитой прав человека в конкретных случаях, напоминает мне учителя физкультуры, который рассказывает детям, как бегать, а сам бегать не умеет.

Анастасия Никитина: А как по Вашему мнению, при том, что интерес к правам человека и их ценность в мире и в нашем регионе падает, правозащитное движение стало сильнее или слабее за последние годы? И если сильнее/слабее, то в чём?

Евгений Захаров: Мне трудно судить, что происходит в других странах, я могу говорить о своей стране. На мой взгляд, на Украине оно стало гораздо сильнее. Потому что появилось больше организаций, и организации стали сильными. Они сумели добиться значительных успехов, таких как изменение законодательства, принятие  государственными органами нужных решений. Они очень сильно повлияли на многое: на концепцию судебной реформы, на концепцию реформы уголовной юстиции, на концепцию создания системы бесплатной правовой помощи. Все эти документы фактически написаны правозащитниками. Все утверждены указами президента, на их основании готовятся законопроекты, которые потом будут рассматриваться в Парламенте. Правозащитники создали механизмы общественного контроля в ряде органов государственной власти, например, в милиции. Если ещё 8 лет назад на утверждение, что у нас есть пытки, говорили: «Нет, это отдельные случаи, есть лишь некоторые негодяи, которых мы немедленно выгоняем из наших рядов», то сейчас уже так не говорят. Все уже признают публично, что проблема есть, что её нужно решать, пытки ввели в Уголовный кодекс, теперь это состав преступления в одной из статей, чего раньше не было. По этой статье появилась судебная практика, появились соответствующие уголовные дела. Я мог бы рассказывать очень много об успехах украинских правозащитных организаций. Это ещё и сотни судебных решений. Но, тем не менее, массив нарушений так велик, что успехи просто теряются в нём. И это даёт основания обывателям утверждать, что прав у них не существует.

И я думаю, что дальнейшее направление развития такое же: должно появляться больше организаций, каждая из них должна быть более профессиональной, должна работать с адвокатами, знающими, как обращаться в Европейский суд. Должна быть создана среда, в которую хотели бы приходить молодые люди, где для них были бы рабочие места с достойной зарплатой, и они имели бы возможность учиться, повышать свою квалификацию, заниматься наукой. И тогда будут лучше защищены права. Но всё это, конечно, процесс долгий. Быстро такие вещи не происходят.
Я очень много думаю на эту тему, и в нашей организации с 2000-го года ежегодно приводятся Школы по правам человека, преимущественно для молодых людей. Через нашу Харьковскую Школу, которую мы провели уже 8 раз, в тот или иной период прошли все действующие правозащитники на Украине. Создание Украинского Хельсинкского союза преследовало ту же цель — создание среды. Объединения, сети сетей, составляющей всё сообщество в целом.

Анастасия Никитина: Раз уж мы коснулись молодёжи, то как раз третья группа вопросов связана с молодёжью в правозащитном движении. На вечере в День рождения Людмилы Михайловны Алексеевой для меня особенно ярко высветилась поколенческая разница. Вы читали стихи, а я думала об образе правозащитников из Хельсинкского движения — это, в первую очередь, интеллектуалы, советские интеллигенты, гуманитарии, которые общались даже не языком права, а ценностными, культурными категориями. А сегодня большинство молодых ребят, которые занимаются защитой Прав Человека, защитой беженцев, чьи страдания они, безусловно, пропускают через себя, — не могут прочитать стихи, это вообще другая культура. Как Вы оцениваете: есть ли некое новое поколение правозащитников, и кто эти люди? Как их можно охарактеризовать?

Евгений Захаров: Всё-таки правозащитники моего поколения и более раннего, кто действовал еще в 60-е годы, как раз большей частью были не гуманитариями, а — физиками и математиками.

Анастасия Никитина: Да, но уровень гуманитарной культуры у них был значительно выше.

Евгений Захаров: Да, это так. К сожалению, уровень гуманитарной культуры резко упал, сейчас молодёжь очень мало читает книжки. Но дело в том, что изменилась сама культура, она стала гораздо более аудио-визуальной, менее книжной. И при этом я не думаю, что молодые люди, которые занимаются правозащитой, какие-то другие, что они отличаются от старых правозащитников. Я думаю, что это тоже интеллигенция, только она немножко другая. С несколько другими интересами, с другими культурными привычками, с другой культурной средой. Она получила возможность, в отличие от правозащитников моего поколения и более ранних, ездить по всему миру, посмотреть на другую жизнь, поучиться заграницей. Это даёт возможность смотреть на мир другими глазами. (А я первый раз выехал заграницу, когда мне было уже больше сорока лет.) Молодые люди, которые занимаются Правами Человека сегодня, в общем-то, из той же «футбольной команды». Или, говоря словами Курта Воннегута, они из того же самого карраса.

Дмитрий Макаров: А можно ли говорить, что сформировалось новое поколение правозащитников?

Евгений Захаров: Я пока не чувствую этого.

Анастасия Никитина: У меня есть ощущение, что у Людмилы Михайловны, у Юрия Фёдоровича и их соратников была очень амбициозная цель — изменить всё пространство, с которым они тогда работали. И для этого они были готовы горы свернуть. А сейчас кажется, что масштаб замысла сократился: считается, что есть Совет Европы, есть ОБСЕ, и они должны что-то делать, а мы нет...

Евгений Захаров: Я думаю, что Вы не правы. Вы приписываете диссидентам-правозащитникам замыслы, которых они не имели. Весь этот круг я знаю довольно неплохо. С Людой мы дружили ещё до тех пор, как она уехала в эмиграцию. С Серёжей Ковалёвым я очень давно знаком. С Ларисой Иосифовной Богораз мы были очень близкие друзья. С Мальвой Ландой мы дружили. С Юликом Даниэлем я тоже был очень дружен, он уже давно умер, ещё в 86-м году. С Наташей Горбаневской... Вы приписываете им некие цели, которых у них в голове не было. Это хорошо, кстати, видно из их мемуаров. У них очень сильным был чисто личностный мотив. «Почему от моего имени говорят, что все советские люди одобряют введение войск в Чехословакию? Я же не одобряю, поэтому я должен сказать, что я не одобряю». Есть одна женщина в Москве, Марина Меликян, пушкинистка, преподавала в МГУ на филфаке. У неё уже были публикации, она уже заканчивала диссертацию, когда советские войска вошли в Чехословакию. Весь профессорско-преподавательский состав МГУ собирают на Ленинских горах, в университете в актовом зале, чтобы все резолюцией поддержали введение войск в Чехословакию. Сказали — лес рук. Все проголосовали и молчат. А она тянет руку. «Девушка, а вам что?» — «А я против, запишите в протокол». Одна! на весь огромный профессорско-преподавательский состав. Конечно, её выгнали, она перестала преподавать и с тех пор уже никогда не занималась филологической наукой, у неё не было такой возможности, у неё был ребёнок, его надо было кормить. Она работала няней в детском саду, жизнь у неё совершенно изменилась. Это показывает, что человек исходил из самоуважения, из того, что он не мог через себя переступить и сказать на чёрное: «Белое». Это один мотив для этих людей. Другой же мотив — помочь друзьям. Скажем, кто-то в том же зале вполне, наверное, не поддерживал введения войск в Чехословакию, но осмелиться публично это продемонстрировать он не смог. В то же время если кто-то из его друзей это сделал, он стал писать в лагерь, приносить деньги, помогать семье. И его в итоге выгнали за это.

Политические мотивы перевернуть мир были лишь у немногих диссидентов, имеющих выраженное политическое мышление. Но таких было меньшинство. В основном, те, кто занимался правами человека, те, кто делал Хельсинкское движение, искали механизмы для того, чтобы  защищать право, защищать своих близких друзей. Тогда языком прав человека никто почти и не говорил. Его просто и не знали. Ведь в те годы Всеобщая Декларация Прав Человека была крамолой, её на обысках забирали. Был такой украинский политзек — Иван Кандыба, он постоянно сидел на зоне и переписывал Всеобщую Декларацию от руки. Его за это — в ШИЗО, он всё равно переписывает. Хотел иметь у себя экземпляр. И так много раз. В общем, представление о том, что у диссидентов были какие-то наполеоновские замыслы, — думаю, совершенно неверное.

Всё Хельсинкское движение и ОБСЕ выросло из идеи Юрия Орлова, который придумал общественный контроль за выполнением Хельсинкских соглашений. По-моему, до сих пор публика как-то недооценивает значение этой идеи и её революционность. То, что он это смог осуществить, это совершенно удивительно, понимаете?

И он, и Людмила Алексеева, которая была в первом составе Хельсинкской группы, которая очень много сделала для неё за рубежом и в Международной Хельсинкской Федерации, — после закрытия МХФ хотят сделать новое объединение правозащитных организаций на постсоветском пространстве. Вспомнить азбуку солидарности, вернуться к взаимному доверию, взаимоуважению, взаимопомощи. Попытаться заново укоренить принципы правозащиты, которые сегодня, увы, многими призабыты: думать о правозащите в себе, а не о  своем значении в правозащите; не терять сочувствия к жертвам нарушений прав человека;  не путать политику и правозащиту: политики хотят власти для себя,а правозащитники – только власти права; быть терпимыми к чужим мнениям, не забывать,что в публичном дискурсе должны быть представлены все точки зрения, в том числе и противоположные вашим, и вы должны защищать человека независимо от его взглядов; ценить свою независимость; не обвинять государство во всех смертных грехах – там работают такие же люди, как вы, гораздо конструктивнее искать корни своих бед в себе, а не в других.