Версия для печати

Максим Энкевич боялся говорить. Боялся, что при первой же огласке к нему – антифашисту, студенту и анархисту вновь нагрянут люди из «органов», вновь потянутся долгие, унылые часы в «застенке» Центра по противодействию экстремизму. Но чаша терпения переполнена. 21 сентября его забрали прямо из дома, с утра. Всё тот же старший лейтенант Иван Тыняев предъявил «корочку» и увёз в злополучный «Центр», говорит Энкевич. По словам Максима, в этот день его продержали около пяти часов. «Меня пытались заставить – уговорами, угрозами – взять на себя вандализм. То есть, кто-то изрисовал свастикой Коминтерновское кладбище и написал что-то нелестное про президента Медведева. По логике борцов с «экстремизмом», антифашисты сами же наделали свастик, чтобы подставить неонацистов. Но это же полный абсурд! Мне говорили: подпиши протокол, вандализм – это ничего страшного, всего-то административное правонарушение… заплатишь штраф – подумаешь, сорок тысяч рублей! Я наотрез отказался. Мне заломали руки, замотав их скотчем, и так держали…»

Но это ещё цветочки. В сравнении с теми «ягодками», что произошли 20 марта. «Они приехали за мной прямо в университет, - вспоминает Максим. – Их было трое, один показал удостоверение Центра по противодействию экстремизму. Это – бывший УБОП, а современная политическая полиция. Я объяснил, что у меня сейчас будет лекция, а они настаивали, сказали, что отпросят с занятий в деканате. Подошли прямо к преподавателю, показали «корочку» и увезли. Затащили меня в машину и начали «катать». Мы подъехали к общежитию, где живёт много иностранцев. «Расскажи, как ты бил приезжих, и мы тебя отпустим» - заявил мне один из «сотрудников». Я объяснил, что они – не к тому обратились: я мирный антифашист, а не бонхед (то есть не наци-скинхед – И.К.), хотя одеваемся мы немного похоже. Может, у нас на факультете есть «осведомитель», сам не очень-то осведомлённый: путает фашиков и антифа. Но, скорее всего, «органы» просто издевались.

Потом меня повезли в этот самый «Центр», завели в кабинет, предложили вместе «бить неонацистов». Это была провокация. Я, естественно, отказался: пояснил, что я мирный антифа. На меня орали, требовали поимённый список фашистов и антифашистов, хотели заставить, чтобы я подписал им бумажку «о сотрудничестве» – проще говоря, чтобы стал стукачом. Издевались уже новым составом: из тех, кто катал, остался только один. Звание его было старший лейтенант.

Мне надевали на голову целлофановый пакет, зажимая его так, чтобы я не мог дышать. У них как-то всё рассчитано, думаю, что задохнуться мне бы не дали, но пытка с пакетом повторялась много раз: я, правда, сбился со счёта, это продолжалось больше двух часов. Орали: «Ну что, будешь говорить?!». Я пытался что-нибудь ответить, «промычать», а они ржали: «Ну вот, расскажи-ка нам с пакетом на башке».

Не знаю, долго бы ещё всё это продолжалось, но уже вечерело, у ментов, кажется, была в тот день зарплата, и им надоело со мной возиться. Один пнул меня, но как-то мастерски, так, что не оставил даже синяка. Когда меня отпустили, потребовали, чтобы я за два дня узнал всё про воронежских наци, позвонил им и рассказал. Звонить я, естественно, не стал. Больше мы до 21 сентября не встречались.

В службу собственной безопасности я даже и не думал идти: что бы я доказал? От пакета следов никаких не осталось, от наручников – тоже. Я был в куртке с толстыми рукавами, и ребята из «органов», наверно, смекнули, что так останется меньше «улик»…

К слову, в Центр противодействию экстремизму поперетаскали добрую половину воронежских антифа. Похожая ситуация и по стране в целом. А интересно, если государство борется с антифашизмом, значит оно – фашистское, что ли? Впрочем, после того как антифашисту Алексею Олесинову дали самый реальный уголовный срок за «антифашизм» (и так и написано в деле!), остаётся всё меньше сомнений в делах и помыслах современной российской власти.

P.S. Сейчас Максим Энкевич думает, подать ли заявление в прокуратуру. Он знает и другие имена своих мучителей – в том числе и того старшего лейтенанта, что душил его пакетом. Но сможет ли простой человек побороть эту разветвлённую, отлаженную систему пыточного правосудия?

Иван Кондратенко,
участник МПД

Комментарий
Ольга Гнездилова, адвокат, правовой советник Межрегиональной правозащитной группы:

То произошло с Максимом Энкевичем, к сожалению, является довольно распространенной практикой в правоохранительных органах Воронежской области. Человек был задержан, допрошен, подвергнут жестокому обращению – это очевидно. Но если он обратиться с жалобой в Следственный комитет при прокуратуре, то, скорее всего, получит отказ в возбуждении уголовного дела против «пытавших», т.к. формально задержания и допроса не было, а имел место «опрос» в рамках реализации оперативно-розыскной функции Отдела «Э». Свидетелей в таких делах, как правило, не бывает – все происходит в закрытых кабинетах. «Опрашиваемый» в таком порядке лишен многих процессуальных прав – например, сообщить своему адвокату и настоять на его присутствии.

Общественная приемная при Уполномоченном по правам человека в РФ (в Воронежской области) в августе этого года обратилась в Следственное управление СКП по Воронежской области с запросом, сколько жалоб граждан на превышение полномочий сотрудниками милиции они получают ежегодно и сколько уголовных дел возбуждается по этим жалобам. Ответ удивил даже видавших виды правозащитников – это более 2,5 тысяч жалоб в год, из них уголовные дела возбуждаются менее чем по 1%. За 1,5 года по Воронежской области в суд направлено только 18 уголовных дел. Безусловно, такое состояние с расследованием жалоб граждан не способствует искоренению пыток и жестокого обращения в правоохранительных органах.

Задачей оперативно-розыскной деятельности является, в том числе предупреждение и раскрытие преступлений. Хотя в законе прямо не сказано, что органам запрещается применять насилие, они обязаны обеспечивать соблюдение прав человека, а значит на них распространяется запрет пыток и жестокого обращения, право на свободу и личную неприкосновенность.