Поиск по сайту

В авторитарных обществах не принято задавать вопросы, не имеющие удобных ответов.
Эрнест Геллнер, «Условия свободы»

Аналитика и интервью

31.03.2016
 «Рома и война. Ромские жители Восточной Украины, пострадавшие от войны: беженцы, переселенцы, жертвы насилия».
11.12.2015

Как это часто (вернее сказать, всегда) бывает с утопиями, едва приняв осязаемую форму, она обрекла себя на потерю смысла. Из своего рода манифеста человечества, отрезвлённого Второй Мировой, права человека превратились в инструмент силы. Начинаясь как благородные идеи, они превратились в набор догм, которыми успешно жонглируют касты «посвящённых» - юристы, дипломаты, политическая элита.
28.09.2015
29 сентября Кирсановский районный суд рассмотрит ходатайство о замене наказания экоузника Евгения Витишко штрафом. Перед судом Женю навестили в колонии и немного поговорили обо всём. Одинаковые двухэтажные здания из серого кирпича, два ряда забора с колючей проволокой, советский щит с фотографиями сытых коров и зрелой пшеницы, с надписью “Тебе, Родина, наш труд и вдохновенье!” - так выглядит колония-поселение №2 в посёлке Садовом Кирсановского района. Сотрудники узнают издалека и сами спрашивают: “Вы к Витишко?”.

ГРАЖДАНСКИЕ НОВОСТИ

24.05.2016
Проведите акцию солидарности в своем городе с 26 мая по 4 июня! Олег Сенцов, Александр Кольченко, Геннадий Афанасьев и Алексей Чирний уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о “терроризме”. Мы считаем необходимым проявить солидарность с людьми, которые подверглись преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму.
31.03.2016
Поддержите кампанию АДЦ «Мемориал» "Солидарность с ромскими жителями Донбасса".
23.12.2015
 Европейский суд по правам человека вынес решение по жалобе Ирины Лыковой в интересах ее единственного сына. 24-летний Сергей Лыков погиб в сентябре 2009 года после того, как «добровольно», подписав признание в преступлении, «выпал» из окна пятого этажа воронежского отдела милиции. Европейский суд признал Россию виновной в нарушении статей Европейской Конвенции: право на жизнь, на запрет пыток, на эффективное расследование, на свободу и безопасность (ст. 2, 3, 5 ЕКПЧ).

НАША КНОПКА

Молодежное Правозащитное Движение

Светлана Ганнушкина: «Правозащитник не может написать на двери: комитет закрыт, все ушли в депрессию»

Светлана Ганнушкина — правозащитница, член центра «Мемориал», Почетный Участник МПД, председатель комитета «Гражданское содействие», специализирующегося на помощи мигрантам и вынужденно переселенным лицам. С 2002 года входит в Совет при президенте РФ по содействию институтов гражданского общества и правам человека. Преподаватель математики. Кавалер ордена Почетного легиона (Франция), награждена крестом от русского казачества «За веру и службу России». В 2010 году норвежскими политиками выдвинута на Нобелевскую премию мира.

— Расскажите, пожалуйста, кто ваши подопечные, кто чаще всего обращается в «Гражданское содействие».

— Основная наша забота — беженцы из стран СНГ, Афганистана, Ирака, в последнее время африканцы. Наша задача — понять, чьей жизни на родине угрожает опасность. Для таких людей мы пробуем добиться у наших миграционных органов статуса беженца или хотя бы временного убежища. Это непросто, достаточно сказать, что на сегодняшний день статус беженца имеет всего 814 человек.

Следующая группа людей, которым мы помогаем, — переселенцы из бывших советских республик и семьи, покинувшие Чечню и получившие мизерную компенсацию. Любым националистам, кто так горячо сегодня на словах печется о правах русских, я готова руку подать, если они с нами эту заботу о русских переселенцах из Чечни разделят. Но что-то не видно пока желающих помочь нашей Алевтине Ивановне семидесятилетней. Кто ей помогал получить компенсацию? Потом статус вынужденного переселенца? Кто в конце концов труд этой женщины, которая всю жизнь учила детей русскому языку и сейчас продолжает это делать, хоть немного оплачивает? Не участники «Русских маршей» это делают, а мы.

В последние годы к нашим заботам добавились еще и трудовые мигранты. Эти люди часто просто оказываются в положении рабов из-за недоброжелательного законодательства, во-первых, и недобросовестных, а то и просто коррумпированных работодателей, во-вторых.

Приходят за помощью жертвы сфабрикованных уголовных дел, часто связанных с ксенофобией или кампаниями против какой-то национальной группы. В 1999–2000-м мы пережили охоту на чеченцев, в 2006-м — на грузин, последняя по времени, в 2011-м, — на таджиков. Установки бывают разными. Чеченцев была команда изолировать от общества, им в карманы подкладывали наркотики и оружие. Грузин и таджиков выдворяли из России, приходилось отбивать и русских граждан Грузии, и грузин с российским гражданством.

Таджики, наказанные за летчика Садовничего, сейчас сидят и дожидаются выдворения, поскольку суды уже приняли такие решения и их никто не обжалует. Слишком таджики покорный народ. Наши юристы провели несколько дел, половину — успешно, при одинаковых, кстати, условиях.

Все кампании начинаются и заканчиваются по команде сверху. Помню, как нам позвонил один задержанный грузин, мы обратились в отделение милиции, куда его доставили, и получили прямой ответ: «Отпускаем. В этот раз такой установки нет!»

Что мы делаем, если есть существенные основания предположить, что обвинение сфальсифицировано? Выносим дело на общественное обсуждение — это прежде всего. Но самое главное для нас — работа с адвокатами. А адвокаты тоже, знаете, бывают разные. Самый страшный случай — адвокат-несун. Он просто говорит: нужна такая-то сумма, я отдаю ее судье, небольшую часть беру себе, — и в итоге человек оказывается за решеткой. Есть осторожный адвокат, такой будет советовать частично признавать вину, чтобы срок дали небольшой или ограничились штрафом.

Все это случаи, когда наша поддержка бессмысленна. О какой помощи может идти речь, когда человек признает свою вину, хотя ни в чем не виноват?

Мы помогаем тем, кто готов бороться. По многим делам мы обращаемся в дружественную нам организацию — Независимый экспертно-правовой совет. Туда входят самые высокие юридические умы России, так что у тех, кто просит нашей помощи, есть возможность проконсультироваться с ними или получить экспертизу своего дела. Все адвокаты, с которыми мы работаем, готовы обсуждать с нами линию защиты. Мы вместе решаем, в какой момент выступить, на чем лучше сделать акцент. В конце концов и следователь, когда видит, что есть квалифицированная защита, что ни адвокат, ни подследственный не пойдут ни на какой сговор, тоже начинает соблюдать закон.

Не могу сказать, что все дела такого рода мы выигрываем, но кое-что все-таки удается. Вот сейчас в Ингушетии у нас судят сотрудников милиции, которые пытали молодого парня и хотели его обвинить в целом ряде преступлений. Только стойкость нашего подзащитного дала возможность делу принять такой оборот. Надеюсь, что оно завершится справедливым приговором людям в погонах, которые считали себя неуязвимыми и присвоили себе право калечить других ради получения лычек за раскрытие фальшивых преступлений. Они никак не могут смириться со своим положением подсудимых, продолжают угрожать семье бывшего обвиняемого, которого пришлось вывезти из России.

— Вы выигрываете далеко не все дела, но разве не опускаются руки после очередного, пятого, десятого проигранного дела?

— Знаете, какой основной тост у правозащитников? За успех нашего безнадежного дела! Каждая спасенная судьба чего-то стоит. Увы, мы на своей двери не можем написать: комитет закрыт, все ушли в депрессию. Наше государство нам уйти в депрессию не дает. Появляется новое дело, и мы снова начинаем действовать, и что-то удается. Есть, в конце концов, Европейский суд по правам человека. Его механизмы достаточно ограничены, но они же и очень эффективны, когда дело подпадает под его юрисдикцию.

Вот, пожалуйста, случай, который не дает опустить руки, — дело ивановских узбеков. Четырнадцать человек летом 2005 года были задержаны в Иванове. Они даже не были ни в чем обвинены, просто наши представители правоохранительных структур «предложили» их Узбекистану как людей, которые участвовали в андижанских событиях (хотя ни один из них к Андижану отношения не имел).

И мы включились в борьбу. Сначала не дали их выслать. Потом надо было добиваться освобождения из-под стражи, поддерживать их обращение за убежищем, оспаривать решение об их экстрадиции. Потом Европейский суд принял предварительное решение, а в 2008-м — окончательное решение о запрете экстрадиции в Узбекистан и выплате заявителям компенсации. На всех этапах мы пользовались поддержкой Управления верховного комиссара ООН по беженцам. С помощью УВКБ все четырнадцать семей переселены в Швецию, которая предоставила им статус беженца.

Дело ивановских узбеков многому научило не только нас, но и наши власти. С тех пор больше ста беженцев спасены от экстрадиции с помощью выработанных в ивановском деле механизмов. Всем уже очевидно, что Страсбургский суд твердо стоит на позиции, что нельзя высылать людей в страны с тоталитарными режимами, где им угрожают пытки и смертная казнь. Поэтому непонятно упорство Генеральной прокуратуры, которая по-прежнему почти всегда принимает решения об удовлетворении запросов об экстрадиции. Эти решения приходится отменять и, кроме того, выплачивать компенсацию от 15 до 30 тыс. евро каждому заявителю.

— Не могу не спросить, как становятся членами президентского совета по правам человека.

— Знаете, это было интересно. 2002 год, лето, я у сына в Праге. Смотрю по телевизору российские новости. И вижу, что председателем совета назначена Элла Памфилова. И в пространство говорю: вот если бы она меня пригласила, я бы к ней пошла. Приезжаю в конце августа — и меня туда приглашают.

Элла Александровна обратилась в «Мемориал», и по ее просьбе собралась команда из девяти человек. Мы сказали, что готовы войти в совет, но только командой. С Памфиловой к тому времени я не то чтобы сталкивалась, но кое о каких делах в бытность ее министром социального обеспечения знала. Знала, что благодаря ей моя мама получает пенсию, на которую можно жить. В отличие от моей доцентской зарплаты в РГГУ.

— Как организована ваша работа? Кто выступает с инициативами, выбирает приоритетные направления?

— Образовалась группа людей, которые работают и много общаются между собой. Центр этого общения — Людмила Михайловна Алексеева. Есть несколько рабочих групп, я напрямую включена в две из них — по социальным правам и по этноконсолидации.

Есть группа по делу Магнитского, которая занимается далеко не только Магнитским. Есть люди, которые в совете числятся, но не появляются вообще. С Путиным совет встречался раз в год, даже реже, с Медведевым — два раза в год минимум. Вот он должен был с нами встретиться в ноябре, потом перенесли на декабрь, сейчас ждали встречи в январе, но и ее отменили. Пока без президента у нас прошло два очень важных заседания. Одно — посвященное выборам, другое — по второму делу Ходорковского.

— Как принималось решение о недоверии Чурову?

— О, это обсуждение проходило чрезвычайно бурно. Как-то по-молодому бурно. Один член совета предлагал написать, что мы требуем не перевыборов, то есть не говорим, что выборы сфальсифицированы, а отмечаем, что имелись недостатки на отдельных участках. Но это предложение не прошло.

— И вот ваше заявление опубликовано, его все прочли на сайте совета, а президент наверняка прочел и раньше. Он хорошо знает, что думают по поводу выборов самые авторитетные в обществе люди, которых он сам позвал в советчики. Но на ваше заявление он не реагирует никак. Зачем тогда такой совет?

— Я даже больше скажу. Кто, собственно, вывел людей на улицы? Дмитрий Медведев. И сделал он это 24 сентября прошлого года, когда сказал что-то вроде: «Мы с Владимиром Владимировичем давно уже обо всем договорились». То есть электорат России может не беспокоиться — обошлись без него. Люди пришли на площади защищать свое достоинство. Но теперь, как я понимаю, не только мы можем не беспокоиться, Дмитрий Анатольевич уже тоже может не беспокоиться. Возможно, поэтому его встреча с советом бесконечно откладывается.

— Каковы перспективы совета в ближайшее время?

— Мы работаем до мая, до истечения президентских полномочий Медведева. В совете при Путине — а я полагаю, что Владимир Путин станет президентом, — меня не будет. Для нас, для «Гражданского содействия» и «Мемориала», это, конечно, плохо. Потому что статус члена совета при президенте помогает в нашей работе, на Кавказе в частности. Но есть и граница терпимости. Да и не думаю, что меня позовут, — у меня много было нелицеприятных высказываний в адрес Владимира Владимировича. Вот он говорит, что нужно уголовную (!) ответственность ввести за отсутствие регистрации. Какая уголовная ответственность? У нас в стране уведомительный характер регистрации. Кого же надо наказывать — того, кто не зарегистрировался, или того, кто отказал в регистрации?

Или он говорит: да лучше мы заплатим кавказцам, вы что хотите, чтобы они все здесь оказались? Но это же говорится о гражданах страны! Что они должны тогда чувствовать? На Алтае мне прямо говорили: посмотрите, какие у нас здравницы, неужели вы думаете, что мы без вас, без России, не проживем? К нам присылают людей, которые рубят наши священные рощи и стреляют нашего архара — барана, который в Красную книгу занесен. Алтайцы были уверены, что им Бердникова второй раз не поставят (Александр Бердников — глава Республики Алтай с 2006 года, в 2010-м повторно наделен полномочиями главы региона. — «МН») после скандала 2009 года, когда во время охоты с вертолета погиб полпред президента в Думе Александр Косопкин. Что, наши власти не видят, какие центробежные силы они запускают в стране?

— У вас в отличие от большинства людей есть возможность дважды в год говорить все это в глаза президенту. Он вас не слышит?

— Дело даже не в этом. Вот, пожалуйста, пример. В феврале 2011 года я передала президенту письмо солдат-инвалидов Великой Отечественной войны, которые живут в Латвии и не получают никакой пенсии. У них нет российского гражданства и нет специальной военной пенсии в отличие от офицеров. Президент мгновенно на это отреагировал, конечно. Он меня спрашивает: у вас это письмо с собой? Отвечаю: я писала вам официально, у меня есть только копия, президенту неприлично копию давать. Он говорит: давайте. На копии этого письма он при мне написал: «Голиковой, решить проблему». Через месяц приходит ответ Голиковой, где она пишет, что выплаты офицерам производятся так-то. То есть перечисляет все, что написано в постановлении относительно офицеров. Что же касается солдат, пишет она дальше, то мы не думаем, что нужно поддержать предложение Ганнушкиной, потому что солдаты-ветераны живут не только в Латвии, еще в Израиле, в ФРГ, в США. Простите, кто говорит о ФРГ и США? В ФРГ, США и Израиле они получают пенсию без нашей помощи. Хорошо, пишу: уважаемый Дмитрий Анатольевич, вынуждена обратиться повторно. Президент на этом моем письме: «вернуться к вопросу». Через месяц получаю ответ от Воронина, статс-секретаря Голиковой, — дословно то же самое. Председатель президентского совета Михаил Федотов пишет: не считаем, что вопрос можно снять с контроля. В июле нам устроили совещание по этому поводу — но вот полгода прошло, а воз и ныне там, никто никому ничего не платит. Все эти ответы я пересылаю Федотову и пишу: мне стыдно за себя, за совет и за президента. Федотов отвечает: мне тоже.

А ведь президент совершенно открыто эту идею поддержал. Деньги — гроши, этих ветеранов в Латвии сейчас четыреста человек. На всю бывшую нашу Прибалтику их МИД насчитал девять тысяч. Что это для такой страны, как Россия? И это же инвалиды войны, их мальчишками призвали в армию.

— Если система сильнее человека, значит, во главе всего должен стать человек, который будет сильнее этой системы?

— Дело не в том, что система сильнее человека, а в том, что системы-то нет. Она устроена так, чтобы блокировать любое решение, в том числе президентское. Власть в России слабая. Утрачена обратная связь. Ведь что такое вертикаль? Сверху спускается какой-то импульс, но дальше неизвестно, куда это пошло и как распространилось. Считается, что достаточно этот импульс дать. Но это грубейшая ошибка.

— Президенту бывает стыдно за эту систему, как вам кажется?

— Медведеву бывает стыдно, это очевидно. Есть в нем такая открытость подкупающая. Как он сказал однажды: что же вы удивляетесь, что у нас судьи выносят так мало оправдательных приговоров? Ведь у нас судья профессионально, психологически и корпоративно связан с обвинением. Вот хоть со стула падай в Екатерининском зале. Все время его цитирую, очень люблю эту фразу. Это правда, то, что сказал, но он-то об этом говорит как о чем-то естественном!

— В 1970–1980-е годы правозащитная деятельность обладала определенным престижем в глазах общества. Почему сейчас никакой моды на то, чтобы помогать беженцам или жертвам судебных кампаний, нет даже в среде интеллигенции?

— Не соглашусь хотя бы потому, что к нам и в «Мемориал», и в «Гражданское содействие» в последние годы пришло очень много молодых людей, готовых быть волонтерами. Кстати, и из движений протестных, левацких к нам тоже приходят люди, из той же «Антифа».

Но, конечно, власть и телевидение сделали все, чтобы наша работа была опошлена максимально. Бесконечные разговоры, на какие деньги мы работаем. Это все та же холуйская психология руководства страны, которое считает, что если мы получаем от кого-то деньги, значит, выполняем чей-то заказ. Плюс незнание того, как устроена грантовая система, как делается собственный проект, под который мы ищем финансы.

Деньги на беженцев вообще найти нелегко, гораздо труднее, чем на больных детей, например. В Германии неправительственные организации, которые помогают беженцам, финансирует в основном государство. Оно просто заинтересовано в таком партнере: сотрудники неправительственных организаций лучше мотивированы, работают за меньшие деньги и привлекают волонтеров. Наш главный партнер и спонсор — Управление верховного комиссара ООН по беженцам. Так что, можно считать, мы работаем за деньги, внесенные Россией в ООН.

13 января 2012 г.
Московские новости